Аналитика


No Logo...
Политика | Портреты | Общество | Свердловская область | Ханты-Мансийский АО - Югра | Курганская область | Челябинская область | Челябинская область | Ямало-Ненецкий АО | Тюменская область | Экономика | Политика | Исполнительная | Россия | Россия | Наука и техника | Центральный ФО | СЗФО | Южный ФО | Приволжский ФО | Сибирский ФО | Дальневосточный ФО | Уральский ФО | В России | В бывшем СССР | За рубежом | Уральский ФО | В мире

Накануне госсекретарь США Колин Пауэлл выступал перед студентами в Принстонском университете, штат Нью-Джерси. Повод для общения был уважительный – учебное заведение отмечало юбилей Джорджа Кеннана – считающегося в Америке одним из авторов внешнеполитической доктрины времен холодной войны. Кеннан предугадал крушение СССР с точностью до десятилетия, за что его особенно ценят политики.
По большому счету, выступление Пауэлла стало пространной лекцией на тему "мир после красной угрозы". В  речи госсекретаря было несколько любопытных моментов, которые явно заслуживают прямого цитирования.
 
"Я тогда был простым офицером, хорошо выученным лейтенантом. У меня не было времени на то, чтобы знакомиться с работами Кеннана или чьими-то еще работами. Через какое-то время меня отправили в Германию, а там моим боевым участком стал тот самый железный занавес – граница между западной и восточной частями страны. Мой командир вывел меня на позицию и сказал: "Вот от этого дерева до этого дерева ты должен держать оборону.
- Как именно?
- Когда появится русская армия, ты должен ее остановить.
- Понятно. Пожалуй, я справлюсь.

Кто мог представить тогда, что через какое-то время в статусе военного советника президента Рейгана я окажусь в Кремле, вместе с госсекретарем Джорджем Шульцем, на переговорах с новым главой СССР Горбачевым. И мы будем говорить о том, что происходит в Союзе, и Горбачев, посмотрев через весь стол на меня, вдруг улыбнется и произнесет фразу, понятную только солдату: "Генерал, мне очень, очень неудобно. Но, кажется, вам теперь придется искать нового врага".

Собственно, не в Пауэлле дело. И даже не в улыбчивом Горбачеве. Дело в том самом враге, которого Америка, словно по его совету, искала последние десять лет. Враг не мог не появиться, потому что общенациональный враг нужен всегда, когда есть проблема с национальной идеей. И вот теперь враг найден. Спасительный враг. У него борода, как у Бин Ладена, глаза, как у Ким Чен Ира, одежда, как у иранских аятолл; ружье, как у Хусейна; голос, как у Кастро, а выправка, как у Уго Чавеса. Он угоняет самолеты ножами для резки бумаги, собирает по частям центрифугу для обогащения урана, громит полицейские участки в Багдаде. Враг превосходный, многофункциональный, словно Виндоуз. К тому же его американская версия легко переводится на другие языки: Колин Пауэлл в Саудовской Аравии – враг взрывает жилые дома в Эр-Рияде; Колин Пауэлл в Москве – враг взрывает моздокский госпиталь. Так появляется общий язык. Единая операционная система.
Но иногда оказывается, что система дает сбои. А потом оказывается, что при всем ее совершенстве, она не может заменить собой другую систему – чуть менее совершенную и чуть более древнюю. Систему под названием Жизнь. Жизнь, в которой есть голод и смерть, 14 часовой рабочий день за 9 центов в час, страх за родных, безысходность и нищета. В этой системе живет большая часть населения планеты. И у этого населения теперь тоже есть национальная /или интернациональная/ идея. Идеальный враг. Он объединяет народы не хуже Олимпиады-80. Как вы думаете, кто бы это мог быть, мистер Пауэлл?

Все это, на самом деле, лишь замысловатое предисловие к небольшому отрывку из книги, которую сегодня мы представляем читателям Накануне.Ru. "Нет Логотипа" - полунаучный труд, принадлежащий перу канадской писательницы и журналистки Наоми Кляйн . В бестселлере, удостоенном Пулитцеровской премии, рисуются контуры новой, глобальной цивилизации, цивилизации свободной торговли и транснационального капитала. На Западе книгу тут же окрестили библией антиглобализма – на наш взгляд, незаслуженно. На самом деле, автор довольно аккуратно, хоть и не беспристрастно анализирует проблемы, возникшие перед человеком XXI столетия. В большинстве примеров Кляйн опирается на собственный опыт, что только добавляет тексту убедительности. Ниже мы публикуем лишь короткий фрагмент из 600-страничного исследования. "Нет Логотипа" недавно издана на русском языке и уже пользуется ажиотажным спросом.

ОТРЫВОК
Вступление. Сеть брэндов.

Если наклонить голову, закрыть левый глаз и прищуриться – все, что я увижу из окна – это 1932-й год – прямо там, у озера. Бурые складские корпуса, трубы, выкрашенные в цвет овсяной муки, на стенах – исчезающие логотипы давно уже забытых брэндов: "Lovely", "Gaywear". Это старый промышленный Торонто – район швейных фабрик, скорнячных мастерских и свадебного ширпортреба. До сих пор почему-то никто так и не догадался взять подряд на слом и вывоз этой рухляди, и, по меньшей мере, в радиусе восьми-девяти кварталов современный город небрежно разбросан прямо поверх старого.
Я написала книгу, пока жила в этом призрачном швейном районе, в десятиэтажном здании, некогда тоже являвшемся складом. Многие высотки вроде этой уже давно заколочены, окна в них разбиты, а трубы остыли. Вся капиталистическая польза таких зданий проявляется только, когда на их залитую битумом крышу поднимают огромные сверкающие билборды, напоминающие водителям, ползущим по автобану вдоль озера, о существовании пива Molson, автомобилей Hundai и радиостанции EZ Rock FM.

В двадцатые-тридцатые улица была наполнена русскими и польскими эмигрантами, всегда торопившимися в лавки, где спорили о Троцком или о ситуации в Международном Союзе Швей. И сегодня – как тогда - старики-португальцы раскатывают вдоль тротуаров целую экспозицию из платьев и плащей, а за углом ты всегда сможешь купить свадебное ожерелье из хрусталя, если вдруг оно тебе понадобится /для костюма в Хэллоуин или для школьного спектакля/. Однако, чтобы застать настоящую жизнь, нужно спуститься кварталом ниже, пройти через россыпи посредственных украшений – прямо на Сахарную Гору. Тут и раньше был конфетный рай, и теперь двери открыты до двух часов ночи – чтобы удовлетворить невинные полуночные желания клубной молодежи. И в магазинчике, что дальше вниз по лестнице, тут все так же идет скромная торговля - среди лысых и голых манекенов. Хотя чаще сам магазинчик используют в качестве сюрреалистических декораций для съемок школьного фильма или быстрого телеинтервью.
Смешение эпох придавало Спадина-Авеню, так же как многим другим забытым пост-индустриальных районам, какое-то моментальное, случайное очарование. Чердаки и мансарды тут всегда полны людьми, осознающими свою причастность к городскому искусству, но в большинстве своем не выставляющими это напоказ. Ведь если кто-то вдруг заявил бы о своих исключительных правах на Спадина-Авеню, то все остальные почувствовали бы себя грошовыми подпорками и весь этот многоэтажный мир вмиг бы обрушился.
Понятно теперь почему таким неуместным было желание Городского Совета отметить заслуги Спадина-Авеню целой серией культурных инсталляций? Сначала появились стальные фигурки, прикрученные к фонарям: женщины, склонившиеся над швейными машинками и группы забастовщиков с непонятными плакатами в руках. Дальше – хуже. Был установлен огромный медный наперсток – прямо на углу района, где я жила – одиннадцать с половиной футов в высоту и одиннадцать в ширину. Две огромные синие пуговицы были словно обронены рядом на тротуаре. Сквозь каждую из пуговичных дырок пробивалось по тщедушному деревцу. Слава богу, Эмма Голдман, известная анархистка и борец за права трудящихся, проживавшая на этой улице в конце 30-х, уже не увидит, как борьба рабочих из текстильных районов превращается в капиталистический китч.
Наперсток – это лишь самое заметное воплощение мучительных поисков нового самосознания в этой арматурной сетке. Повсюду старые промышленные корпуса подверглись перепланировке и переустройству, становясь жилыми "пентхаусами" с названиями вроде "Конфетной Фабрики". Обноски индустриализации уже давно стали материалом для остроумных дизайнерских находок – списанной рабочей одежды, джинсов трудовой марки Diesel и ботинок Caterpillar. Так и рынок вчерашних коммуналок, отремонтированных с лоском – никелированный душ, туалет, подземная парковка, спортивный зал прямо у Бога за пазухой и круглосуточные консьержки - этот рынок просто обречен на процветание.
Мой домовладелец – человек, начинавший когда-то с производства и продажи плащевых накидок в "лондонском" стиле – до сих пор отказывается продать наше здание из-за его исключительно высоких потолков. Когда-нибудь он сдастся, конечно, но пока площади у него еще арендуют несколько швейных мастерских, чей бизнес слишком ничтожен, чтобы перемещать его в Азию или Центральную Америку и которые по неизвестной причине не желают следовать промышленной моде в отношении местной рабочей силы. Остальная часть здания сдана инструкторам йоги, продюсерам документальных фильмов, дизайнерам, писателям и художникам – под жилье и работу.

Shmata-парни, все еще торгующие плащами в следующем офисе, приходят в ужас, когда видят двоюродных братьев Мерилина Менсона, с грохотом шагающих через холл в коммунальную ванную - в своих цепях, в кожаных сапогах, скрывающих бедро, с тюбиком зубной пасты в руках. Но что они могут поделать? Мы все застряли здесь – между повседневной грязью экономической глобализации и недряхлеющей эстетикой телевизионного рока.
 
ДЖАКАРТА. – Спроси ее, что она делает? Что за марка? Ты понимаешь – марка? Я попыталась продемонстрировать, забросив руки за голову и отогнув воротник рубашки. Не в первый раз этим индонезийским рабочим приходится общаться с такими как я – людьми, приходящими сюда, чтобы поговорить об ужасных условиях на фабриках, где кроят, шьют и клеят для транснациональных компаний – вроде Nike, GAP и Liz Claiborne. Но эти швеи ничем не напоминали пожилых портних, встречавшихся мне в лифте там, дома. Все они здесь – еще дети, лишь некоторым уже исполнилось 15, и уж совсем немногим – 21. В тот самый день в августе 1997-го возмущение дикими условиями работы привело к забастовке на швейной фабрике Кахо Инда Ситра, что в промышленном районе Кавасат Берикан Имусантар на окраине Джакарты. Поводом для работников Кахо, получающих около двух долларов в сутки, стало то, что их вынуждали работать сверхурочно, но не платили за эту работу даже по минимальной ставке. После трехдневного простоя менеджмент предложил компромисс, обычный для стран с нарочито небрежным отношением к трудовому законодательству. Две тысячи рабочих возвращаются к станкам – все, за исключением 101 девушки, которые – так показалось руководству – и были зачинщицами стачки. – Мы по-прежнему не считаем вопрос закрытым – сказала мне одна из них, раскрасневшаяся от досады, с полными отчаяния глазами.

Конечно, я сочувствовала. Но, будучи иностранкой, представительницей Запада так сказать, я думала также и о том, на какую текстильную марку они работали здесь, на фабрике Кахо, - чтобы, вернувшись домой, это позволило мне нанести свой, журналистский удар. Так мы и стояли – набившись вдесятером в бетонный бункер размером с телефонную будку, пытаясь разгадать загадку.
- Эта компания производит длинные рукава для холодной погоды, - сказал один рабочий.
- Свитеры, может быть? – гадала я.
- Нет, не свитеры. Если вы собираетесь выйти на улицу, а на улице холодно, вы достаете…
- Я поняла – пальто?
- Нет, чуть легче, чем пальто…
- Куртку?
- Но не такую длинную.
Вот ведь незадача: на экваторе куртки ни к чему /их не найти ни в шкафу, ни в словаре/. Но, тем не менее, чем дальше, тем больше канадцы предпочитают надевать холодной зимой вещи, сшитые не упорными мастерами со Спадина-Авеню, а юными азиатками, работающими в адском климате. В 1997-м Канада импортировала из Индонезии лыжных курток и "алясок" на 11,7 миллионов долларов против 4,6 миллионов в 93-м году. Обо всем этом я знала. Но я никак не могла понять, на какую же конкретно марку трудились люди в Кахо, пока не потеряли работу?
- Не такую длинную, понятно. Но что там за эмблема? – спросила я снова.
Последовало тихое перешептывание, а потом – ответ: London Fog.
Глобальное совпадение, подумалось мне. Я начала рассказывать работницам, что моя квартира в Торонто находилась в здании, где тоже когда-то шили "лондонские накидки", но осеклась, поняв по выражению их лиц, что человек, решивший поселиться на швейной фабрике, не может внушать ничего, кроме опасений. В этой части планеты сотни рабочих каждый год сгорают заживо, потому что их бытовки обычно расположены выше цехов, и выбраться оттуда во время пожара невозможно.
Сидя со скрещенными ногами на бетонном полу в крохотной комнатке, я вспоминала своих соседей по дому – инструктора по Аштанга-йоге на втором этаже, художников-мультипликаторов на четвертом и  распространителей благовоний на восьмом. Похоже, эти девушки из большого экспортного края – прямые наши соседки, связанные с нами, как  это часто бывает целой сетью фабрик, шнурков, франшизных схем, плюшевых медведей и наименований брэндов, опутавших планету. Еще нас связывала марка Esprit – ее здесь тоже производили. В юности я работала консультантом в магазине, торговавшем вещами от Esprit.
Ну и, разумеется, Mc Donald’s. Его только что открыли недалеко от Кахо, что лишь разочаровало рабочих – эта так называемая доступная еда была им совершенно не по карману.
Обычно сообщения об этой вселенской сети товаров и брэндов теряются в эйфоричной рыночной риторике, прославляющей глобальную деревню, невероятное место, где дикие племена в джунглях стучат пальцами по клавишам лаптопов, где бабушки на Сицилии занимаются электронным бизнесом, а "глобальные" подростки делятся друг с другом, как написано на веб-сайте компании Levi’s, "международным ощущением стиля". Все компании от Coke до Mc Donald’s и Motorola скроили свою маркетинговую стратегию из этих наднациональных принципов, но удачнее всех лозунг опутанного логотипами мира сформулировала IBM – "Лучшие решения для маленькой планеты!".
Понадобилось не так много времени, чтобы сквозь маниакально-приторные определения глобализации начали проступать трещины ее подлинного  смысла. За последние четыре года мы, на Западе, стали все чаще замечать новые признаки "глобальной деревни" - такие, как увеличивающийся экономический разрыв и монополизация культуры.
Это деревня, где некоторые действительно "мультнациональные" граждане, далекие от желания наполнить мир рабочими местами и общедоступными технологиями, заняты выкачиванием невообразимых прибылей из стран, находящихся на задворках цивилизации. В этой "деревне" живет Билл Гейтс, зарабатывающий 55 миллиардов долларов, в то время как треть его сотрудников считаются временно нанятыми, и в этой деревне его бизнес не знает конкуренции, поскольку все конкуренты либо связаны с глыбой Microsoft, либо безнадежно устарели на фоне последней моды к укрупнению software-компаний. Конечно, это именно та деревня, где мы соединены друг с другом паутиной брэндов, но если посмотреть на эту паутину с изнанки, то увидишь трущобы вроде тех, что я навестила под Джакартой. IBM утверждает, что соединяет мир, и это правда отчасти, как правда и то, что нередко его международное присутствие сводится к простому использованию рабочей силы для производства компьютерных чипов и источников энергии для наших машин. На задворках Манилы, например, я встретила семнадцатилетнюю девочку, собиравшую CD-ромы для IBM. Я сказала ей, что очень поражена тем, что в таком юном возрасте она выполняет столь сложную работу. Мы собираем компьютеры, ответила мне она, но мы не знаем, как обращаться с ними. Выходит, у нас, несмотря ни на что, не такая уж "маленькая" планета.
Наивно верить, будто западные потребители не извлекали из всего этого выгоду с первых дней колониализма. Третий Мир, как говорится, и нужен для того, чтобы обеспечивать комфортную жизнь Запада. Но что представляет собой по настоящему новый объект для исследования – это лишенное всякой коммерческой привлекательности происхождение знаменитых брэндов. Прошлое кроссовок Nike оказывается тесно связанным с потогонными фабриками во Вьетнаме, Куклы Барби – с малолетними тружениками Суматры, Starbucks – с выжженными солнцем кофейными плантациями Гватемалы, а нефть группы Shell  - с разоренной и загрязненной дельтой реки Нигер.
Название No Logo не следует понимать, как прямой призыв /"Нет Логотипам!",например/, и это – ни в коем случае – не новый брэнд /мне приходилось слышать о серии "No Logo"/. Скорее, это попытка зафиксировать антикорпоративный дух, свойственный многим моим молодым современникам.

Эта книга основывается на одной простой гипотезе – чем больше люди будут знать о секретах глобальной паутины брэндов, тем скорее эти свидетельства вызовут к жизни новое политическое движение, мощную волну протеста, которая захлестнет транснациональные корпорации, прежде всего те, что так кичатся высокой репутацией своих брэндов.
Я хочу подчеркнуть, однако, что эта книга не ставит исчерпывающий диагноз, она содержит лишь сторонние наблюдения. Это в некотором роде проверка целой системы /преимущественно подпольной/ – информирования, организации и планирования протеста, целой платформы взглядов и идей, уже охвативших несколько континентов и несколько поколений."
 



Константин Горький